Почти каждый русский турист, попадающий в Париж:, считает своим долгом отправиться на кладбище, находящееся в городке Сен-Женевьев де Буа километрах в пятидесяти от столицы. Возле белоснежного храма, выстроенного в стиле древних русских церквей, — милые сердцу могилы с православными крестами. Там немного народу, немного цветов. Но разве может сердце оставаться равнодушным, когда видишь на надгробиях имена Ивана Бунина, Дмитрия Мережковского, Алексея Ремизова, о. Сергия Булгакова, Николая Лосского, Семёна Франка, а также имена эмигрантов следующего поколения: Александра Галича, Андрея Тарковского, Владимира Максимова и многих, многих других. Судьба русской эмиграции — это важная страница в истории русского православия. Наши соотечественники, раз¬бросанные по миру, вынесли из России не только ладанки с родной землёй и фамильные иконы, но и заученные в детстве молитвы, и нравственные принципы, заложенные религиозным воспитанием в семьях. Выдающийся православный бого¬слов Иоанн Мейендорф в одной из своих последних лекций вспоминал: «Я и сейчас ещё помню, как в право¬славном парижском Свято-Александро-Невском соборе, где я мальчиком прислуживал за богослужением, стояли в воскресный день белые генералы и Николай Бердяев, великие князья и кающиеся эсеры, правые и левые, простые люди, а в хоре пел Фёдор Шаляпин — это был некоторый микрокосм русского дореволюционного общества с его разными политическими взглядами, но объединённый Церковью». Естественно, люди искали в Церкви разное. Для одних она была проявлением обрядности, чем-то напоминавшим им о жизни в царской России, другие видели в Церкви подобие клуба, где могут встречаться все говорящие по-русски. Но большинство людей искали духовность, искали нечто устойчивое в стремительно меняющемся мире. Церковь напоминала о христианских заветах помощи ближнему, особенно злободневных в ту пору, когда бывшим царским генералам приходилось работать водителями такси или строителями метро, а княгиням - санитарками и посудомойками. Русский религиозный философ ('смен Людвигович Франк (1877—1950) назвал то, что переживала интеллигенция после революции, «крушением кумиров», — кумиров революции, политики, которые виделись до известного момента чуть ли не божественной панацеей от всех бед России. Подтверждением тому стал не только стремительный рост православных приходов в странах, где появлялась русская диаспора, но и взлёт богословской и церковно-исторической мысли в эмиграции.